Сова

Сидит Старик, чай пьет. Не пустой пьет — молоком белит. Летит мимо Сова.

—  Здорово, — говорит, — друг! А Старик ей:

—  Ты, Сова, — отчаянная голова, уши торчком, нос крючком. Ты от солнца хоронишься, людей сто­ронишься, — какой я тебе друг?

Рассердилась Сова.

—  Ладно же, — говорит, — старый! Не стану по ночам к тебе на луг летать, мышей ловить, — сам лови.

А Старик:

—  Вишь, чем пугать вздумала! Утекай, пока цела.

Улетела Сова, забралась в дуб, никуда из дупла не летит.

Ночь пришла. На стариковом лугу мыши в но­рах свистят-перекликаются:

—  Погляди-ка, кума, не летит ли Сова — отчаянная голова, уши торчком, нос крючком?

Мышь Мыши в ответ:

—  Не видать Совы, не слыхать Совы. Нынче нам на лугу раздолье, нынче нам на лугу приволье.

Мыши из нор поскакали, мыши по лугу побе­жали.

А Сова из дупла:

—  Хо-хо-хо, Старик! Гляди, как бы худа не вышло: мыши-то, говорят, на охоту пошли.

—  А пускай идут, — говорит Старик. — Чай, мыши не волки, не зарежут тёлки.

Мыши по лугу рыщут, шмелиные гнезда ищут, землю роют, шмелей ловят.

А Сова из дупла:

—  Хо-хо-хо, Старик! Гляди, как бы хуже не вышло: все шмели твои разлетелись.

—  А пускай летят, — говорит Старик. — Что от них толку: ни меду, ни воску — волдыри только.

Стоит на лугу клевер кормовистый, головой к земле виснет, а шмели гудят, с луга прочь летят, на клевер не глядят, цветень с цветка на цветок не носят.

А Сова из дупла:

—  Хо-хо-хо, Старик! Гляди, как бы хуже не вышло: не пришлось бы тебе самому цветень с цветка на цветок переносить.

—  И ветер разнесет, — говорит Старик, а сам в затылке скребет.

По лугу ветер гуляет, цветень наземь сыплет. Не попадает цветень с цветка на цветок, — не родится клевер на лугу; не по нраву это Старику.

А Сова из дупла:

—  Хо-хо-хо, Старик! Корова твоя мычит, кле­веру просит, — трава, слышь, без клеверу, что каша без масла.

Молчит Старик, ничего не говорит.

Была Корова с клевера здорова, стала Корова тощать, стала молока сбавлять; пойло лежит, а молоко все жиже да жиже.

А Сова из дупла:

—  Хо-хо-хо, Старик! Говорила я тебе: придешь ко мне кланяться.

Старик бранится, а дело-то не клеится. Сова в дубу сидит, мышей не ловит.

Мыши по лугу рыщут, шмелиные гнезда ищут. Шмели на чужих лугах гуляют, а на стариков луг и не заглядывают.

Клевер на лугу не родится. Корова без клевера тощает. Молока у Коровы мало. Вот и чай белить старику нечем стало.

Нечем стало Старику чай белить, — к Сове кланяться:

—  Уж ты, Совушка-здовушка, меня из беды выручай: нечем стало мне, старому, белить чай.

А Сова из дупла глазищами луп-луп, ножищами туп-туп.

—  То-то, — говорит, — старый. Дружно не груз­но, а врозь хоть брось. Думаешь, мне-то легко без твоих мышей?

Простила Сова Старика, вылезла из дупла, полетела на луг мышей ловить.

Мыши со страху попрятались в норы.

Шмели загудели над лугом, принялись с цветка на цветок летать.

Клевер красный стал на лугу наливаться.

Корова пошла на луг клевер жевать.

Молока у Коровы много.

Стал Старик молоком чай белить, чай белить — Сову хвалить, к себе в гости звать, уваживать.

Виталий Валентинович Бианки

Лесной Колобок - колючий бок

Жили-были старик со старухой - те самые, от которых Колобок укатился. Пошли в лес. Старик и говорит старухе:

—  Глянь-ка, старуха, никак, под кустиком-то наш Колобок лежит?

Старик плохо видел, да и у старухи глаза слези­лись. Наклонилась она поднять Колобок — и на­ткнись на что-то колючее. Старуха: «Ой!» — а Колобок вскочил на коротенькие ножки и покатил по дорожке.

Катится Колобок по дорожке, навстречу ему Волк:

—  Колобок, Колобок, я тебя съем!

—  Не ешь меня, Серый Волк, я тебе песенку спою:

Я лесной Колобок — колючий бок!
Я по коробу не скребен,
По сусеку не метен,
На сметане не мешен.
Я под кустиком рос,
Весь колючками оброс,
Я на ощупь нехорош,
Меня голыми руками не возьмешь!
Я от дедушки ушел,
Я от бабушки ушел.
От тебя, Волк, подавно уйду!

Волк рассердился — хвать его лапой! Колючки в лапу впились — Волку ой больно! А Колобок под­скочил и покатился по дорожке, только его Волк и видел!

Катится Колобок, навстречу ему Медведь:

—  Колобок, Колобок, я тебя съем!

—  Где тебе, косолапому, съесть меня!

Я лесной Колобок — колючий бок!
Я по коробу не скребен,
По сусеку не метен,
На сметане не мешен.
Я под кустиком рос,
Весь колючками оброс,
Я на вкус нехорош,
Меня в рот не возьмешь!
Я от дедушки ушел,
Я от бабушки ушел,
Я от Волка ушел.
От тебя, Медведь, подавно уйду!

Медведь разозлился, хотел его в пасть схва­тить, — губы   наколол, — ой,   больно! А Колобок опять покатился, только Медведь его и видел.

Катится Колобок, навстречу ему Лиса:

—  Колобок, Колобок, куда катишься?

—  Качусь по дорожке.

—  Колобок, Колобок, спой мне песенку! Колобок и запел:

Я лесной Колобок — колючий бок!
Я по коробу не скребен,
По сусеку не метен,
На сметане не мешен.
Я под кустиком рос,
Весь колючками оброс,
Я кругом нехорош;
Как меня ты возьмешь?
Я от дедушки ушел,
Я от бабушки ушел,
Я от Волка ушел,
От Медведя ушел.
От тебя, Лисы, не хитро уйти!

И только было покатился по дорожке, Лиса его тихонечко, одними коготками, толк в канаву! Коло­бок — плюх в воду. Мигом развернулся, заработал лапками, поплыл. Тут все и увидели, что это совсем не Колобок, а настоящий лесной еж.

Виталий Валентинович Бианки

Теремок

Стоял в лесу дуб. Толстый-претолстый, старый-престарый.

Прилетел Дятел пестрый, шапка красная, нос вострый.

По стволу скок-поскок, носом стук-постук — выстукал, выслушал и давай дырку долбить. Долбил-долбил, долбил-долбил — выдолбил глубокое дупло. Лето в нем пожил, детей вывел и улетел.

Миновала зима, опять лето пришло.

Узнал про то дупло Скворец. Прилетел. Ви­дит — дуб, в дубу — дырка. Чем Скворцу не тере­мок? Спрашивает:

—  Терем-теремок, кто в тереме живет? Никто  из дупла не  отвечает:  пустой стоит терем.

Натаскал Скворец в дупло сена да соломы, стал в дупле жить, детей выводить.

Год живет, другой живет — сохнет старый дуб. крошится; больше дупло — шире дыра.

На третий год узнал про то дупло желтоглазый Сыч. Прилетел. Видит — дуб, на дубу — дырка с кошачью голову. Спрашивает:

—  Терем-теремок, кто в тереме живет?

—  Жил Дятел пестрый — нос вострый, теперь s живу — Скворец, первый в роще певец. А ты кто?

—  Я — Сыч. Попадешься мне в когти — не хнычь. Ночью прилечу — цоп! — и проглочу. Сту­пай-ка из терема вон, пока цел!

Испугался Скворец Сыча — улетел.

Ничего не натаскал Сыч, стал так в дупле жить, на своих перышках.

Год живет, другой живет — крошится старый дуб, шире дупло.

На третий год узнала про то дупло Белка. При­скакала. Видит — дуб, в дубу — дырка с собачью голову. Спрашивает:

—  Терем-теремок, кто в тереме живет?

—  Жил Дятел пестрый — нос вострый, жил Скворец — первый в роще певец, теперь я живу — Сыч. Попадешь мне в когти — не хнычь. А ты кто?

—  Я Белка — по веткам скакалка, по дуплам сиделка. У меня зубы долги, востры, как иголки. Ступай из терема вон, пока цел!

Испугался Сыч Белки, улетел. Натаскала Белка моху, стала в дупле жить. Год живет, другой живет — крошится старый дуб, шире дупло.

На третий год узнала про то дупло Куница.

Прибежала, видит — дуб, в дубу — дыра с чело­вечью голову. Спрашивает:

—  Терем-теремок, кто в тереме живет?

—  Жил Дятел пестрый — нос вострый, жил Скворец — первый в роще певец, жил Сыч, по­падешь ему в когти — не хнычь, теперь я живу, Белка, по веткам скакалка, по дуплам сиделка. А ты кто?

—  Я — Куница, всех малых зверей убийца. Я страшней Хоря, со мной не спорь зря. Ступай-ка из терема вон, пока цела!

Испугалась Белка Куницы, ускакала.

Ничего не натаскала Куница, стала так в дупле жить, на своей шерстке.

Год живет, другой живет — крошится старый дуб, шире дупло.

На третий год узнали про то дупло пчелы. При­летели. Видят — дуб, в дубу — дыра с лошадиную голову. Кружат, жужжат, спрашивают:

—  Терем теремок, кто в тереме живет?

—  Жил Дятел пестрый — нос вострый, жил Скворец — первый в роще певец, жил Сыч, по­падешь ему в когти — не хнычь, жила Белка — по веткам скакалка, по дуплам сиделка, теперь я живу — Куница, всех малых зверей убийца. А вы кто?

—  Мы пчелиный рой — друг за дружку горой. Кружим, жужжим, жалим, грозим большим и малым. Ступай-ка из терема вон, пока цела!

Испугалась Куница пчел, убежала.

Натаскали пчелы воску, стали в дупле жить. Год живут, другой живут — крошится старый дуб, шире дупло.

На третий год узнал про то дупло Медведь. Пришел. Видит — дуб, в дубу — дырища в целое окнище. Спрашивает:

—  Терем-теремок, кто в тереме живет?

—  Жил Дятел пестрый — нос вострый, жил Скворец — первый в роще певец, жил Сыч, попа­дешь ему в когти — не хнычь, жила Белка — по веткам скакалка, по дуплам сиделка, жила Куница — всех малых зверей убийца, теперь мы живем — пчелиный рой, друг за дружку горой. А ты кто?

—  А я Медведь, Мишка, вашему терему крышка!

Влез на дуб, просунул голову в дупло — да как нажал!

Дуб-то пополам и расселся, а из него — считай-ка, сколько лет копилось:

шерсти,

да сена,

да воску,

да моху,

да пуху,

да перьев,

да пыли,

да пх-х-х!..

Теремка-то и не стало.

Виталий Валентинович Бианки

Лесные домишки

Высоко над рекой, над крутым обрывом, носились молодые ласточки-бере­говушки. Гонялись друг за другом с визгом и пи­ском: играли в пятнашки.

Была в их стае одна маленькая Береговушка, такая проворная, никак ее догнать нельзя было — от всех увертывается.

Погонится за ней пятнашка, а она — туда, сюда, вниз, вверх, в сторону бросится да как пустится лететь — только крылышки мелькают!

Вдруг, откуда ни возьмись, Чеглок-Сокол мчится. Острые изогнутые крылья так и свистят. Ласточки переполошились: все — врассыпную, кто куда, мигом разлетелась вся стая.

А проворная Береговушка от него без оглядки за реку, да над лесом, да через озеро!

Очень уж страшной пятнашкой был Чеглок-Сокол.

Летела, летела Береговушка — из сил выбилась.

Обернулась назад — никого сзади нет. Кругом оглянулась — а место совсем незнакомое. Посмот­рела вниз — внизу река течет. Только не своя — чужая какая-то.

Испугалась Береговушка.

Дорогу домой она не помнила: где ж ей было запомнить, когда она неслась без памяти от страха?

А уж вечер был — ночь скоро. Как тут быть?

Жутко стало маленькой Береговушке. Полетела она вниз, села на берегу и горько заплакала.

Вдруг видит: бежит мимо нее по песку малень­кая желтая птичка с черным галстучком на шее.

Береговушка обрадовалась, спрашивает у желтой птички:

—  Скажите, пожалуйста, как мне домой по­пасть?

—  А ты чья? — спрашивает желтая птичка.

—  Не знаю, — отвечает Береговушка.

—  Трудно же будет тебе свой дом разыс­кать! — говорит желтая птичка. — Скоро солнце закатится, темно станет. Оставайся лучше у меня ночевать. Меня зовут Зуёк. А дом у меня вот тут — рядом.

Зуек пробежал несколько шагов и показал клю­вом на песок. Потом закланялся, закачался на тоненьких ножках и говорит:

—  Вот он, мой дом. Заходи!

Взглянула Береговушка: кругом песок да галь­ка, а дома никакого нет.

—  Неужели не видишь? — удивился Зуек. — Вот сюда гляди, где между камешками яйца лежат.

Насилу-насилу разглядела Береговушка: четыре яйца в бурых крапинках лежат рядышком прямо на песке среди гальки.

—  Ну, что же ты? — спрашивает Зуек. — Разве тебе не нравится мой дом?

Береговушка не знает, что и сказать: скажешь, что дома у него нет, еще хозяин обидится. Вот она ему и говорит:

—  Не привыкла я на чистом воздухе спать, на голом песке, без подстилочки.

—  Жаль, что не привыкла! — говорит Зуек. — Тогда лети-ка вон в тот еловый лесок. Спроси там голубя по имени Витютень. Дом у него с полом. У него и ночуй.

—  Вот спасибо! — обрадовалась Береговушка. И полетела в еловый лесок.

Там она скоро отыскала лесного голубя Витютня и попросилась к нему ночевать.

—  Ночуй, если тебе моя хата нравится, — гово­рит Витютень.

А какая у Витютня хата? Один пол, да и тот, как решето, весь в дырьях. Просто прутики на ветви накиданы как попало. На прутиках белые голуби­ные яйца лежат. Снизу их видно: просвечивают сквозь дырявый пол.

Удивилась Береговушка.

—  У вашего дома, — говорит она Витютню, — один пол, даже стен нет. Как же в нем спать?

—  Что же, — говорит Витютень, — если тебе нужен дом со стенами, лети, разыщи Иволгу. У нее тебе понравится.

И Витютень сказал Береговушке адрес Иволги: в роще, на самой красивой березе.

Полетела Береговушка в рощу.

А в роще березы одна другой красивее. Искала, искала Иволгин дом и вот наконец увидела: висит на березовой ветке крошечный легкий домик. Такой уютный домик и похож на розу, сделанную из тон­ких листков серой бумаги.

«Какой же у Иволги домик маленький! — поду­мала Береговушка. — Даже мне в нем не помес­титься».

Только она хотела постучаться, вдруг из серого домика вылетели осы.

Закружились, зажужжали — сейчас ужалят!

Испугалась Береговушка и скорей улетела прочь.

Мчится среди зеленой листвы.

Вот что-то золотое и черное блеснуло у нее перед глазами.

Подлетела ближе, видит: на ветке сидит золотая птица с черными крыльями.

—  Куда ты спешишь, маленькая? — кричит золотая птица Береговушке.

—  Иволгин дом ищу, — отвечает Береговушка.

—  Иволга — это я,— говорит золотая птица. — А дом мой — вот здесь, на этой красивой березе.

Береговушка остановилась и посмотрела, куда Иволга ей показывает. Сперва она ничего разли­чить не могла — все только зеленые листья да белые березовые ветви. А когда всмотрелась, так и ахнула.

Высоко над землей к ветке подвешена легкая плетеная корзиночка.

И видит Береговушка, что это и в самом деле домик. Затейливо так свит из пеньки и стебельков, волосков и шерстинок и тонкой березовой кожурки.

—  Ух! — говорит Береговушка Иволге. — Ни за что не останусь в этой зыбкой остройке! Она качается, и у меня все перед глазами вертится, кру­жится... Того и гляди, ее ветром на землю сдует. Да и крыши у вас нет.

—  Ступай к Пеночке! — обиженно говорит ей золотая Иволга. — Если ты боишься на чистом воз­духе спать, так тебе, верно, понравится у нее в шалаше, под крышей.

Полетела Береговушка к Пеночке.

Желтая маленькая Пеночка жила в траве как раз под той самой березой, где висела Иволгина воздушная колыбелька.

Береговушке очень понравился ее шалашик из сухой травы и мха. «Вот славно-то! — радовалась она.— Тут и пол, и стены, и крыша, и постелька из мягких перышек. Совсем как у нас дома!»

Ласковая Пеночка стала ее укладывать спать. Вдруг земля под ними задрожала, загудела.

Береговушка встрепенулась, прислушивается, а Пеночка ей говорит:

—  Это кони в рощу скачут.

—  А выдержит ваша крыша, — спрашивает Береговушка, — если конь на нее копытом ступит?

Пеночка только головой покачала печально и ничего ей на это не ответила.

—  Ох, как страшно тут! — сказала Берего­вушка и вмиг выпорхнула из шалаша. — Тут я всю ночь глаз не сомкну: все буду думать, что меня раз­давят. У нас дома спокойно — там никто на тебя не наступит и на землю не сбросит.

—  Так, верно, у тебя такой дом, как у Чом­ги, — догадалась Пеночка. — У нее дом не на дере­ве — ветер его не сдует, да и не на земле — никто не раздавит. Хочешь, провожу тебя туда?

—  Хочу! — говорит Береговушка. Полетели они к Чомге. Прилетели на озеро и видят: посреди воды на тростниковом островке сидит большеголовая птица. На голове у птицы перья торчком стоят, словно рожки.

Тут Пеночка с Береговушкой простилась и наказала ей к этой рогатой птице ночевать попро­ситься.

Полетела Береговушка и села на островок. Сидит и удивляется: островок-то, оказывается, пла­вучий. Плывет по озеру куча сухого тростника. Посреди кучи — ямка, а дно ямки мягкой болотной травой устлано. На траве лежат Чомгины яйца, прикрытые легкими сухими тростиночками. А сама Чомга рогатая сидит на островке с краешка, разъез­жает на своем суденышке по всему озеру.

Береговушка рассказала Чомге, как она искала и не могла найти себе ночлега, и попросилась ноче­вать.

—  А ты не боишься спать на волнах? — спраши­вает ее Чомга.

—  А разве ваш дом не пристает на ночь к берегу?

—  Мой дом — не пароход, — говорит Чомга. — Куда ветер гонит его, туда он и плывет. Так и будем всю ночь на волнах качаться.

—  Боюсь, — прошептала Береговушка. — Домой хочу, к маме...

Чомга рассердилась.

—  Вот, — говорит, — какая привередливая! Ни­как на тебя не угодишь! Лети-ка поищи сама себе дом, какой нравится.

Прогнала Чомга Береговушку, та и полетела. Летит и плачет.

А уж ночь наступает; солнце зашло; темнеет.

Залетела Береговушка в густой лес, смотрит: на высокой ели, на толстом суку, выстроен дом.

Весь из сучьев, из палок, круглый, а изнутри мох торчит, теплый, мягкий.

«Вот хороший дом, — думает она, — прочный и с крышей».

Подлетела маленькая Береговушка к большому дому, постучала клювиком в стенку и просит жалобным голоском:

—  Пустите, пожалуйста, хозяюшка, переноче­вать!

А из дому вдруг как высунется рыжая звериная морда с оттопыренными усами, с желтыми зубами. Да как зарычит страшилище:

—  С каких это пор птахи по ночам стучат, ночевать просятся к белкам в дом?

Обмерла Береговушка, сердце камнем упало. Отшатнулась, взвилась над лесом — да стремглав, без оглядки, наутек!

Летела, летела — из сил выбилась. Обернулась назад — никого сзади нет. Кругом оглянулась, а место знакомое. Посмотрела вниз — внизу река течет. Своя река, родная!

Стрелой бросилась вниз, к речке, а оттуда — вверх, под самый обрыв крутого берега.

И пропала.

А в обрыве — дырки, дырки, дырки. Это все лас­точкины норки. В одну из них и юркнула Берего­вушка. Юркнула и побежала по длинному-длин­ному, узкому-узкому коридору.

Добежала до его конца и впорхнула в простор­ную круглую комнату.

Тут уже давно ждала ее мама.

Сладко спалось в ту ночь усталой маленькой Береговушке у себя на мягкой теплой постельке из травинок, конского волоса и перьев...

Покойной ночи!

Виталий Валентинович Бианки